кресле на веранде, к нему пристал один из жителей пансиона, болтливый русский старик (уже успевший дважды ему рассказать свою биографию, сперва в одном направлении, из настоящего к прошлому, а потом в другом, против шерсти, причем получились две различные жизни, одна удачная, другая нет),-- и, удобно усевшись, теребя подбородок, сказал: "У меня тут отыскался знакомый, то есть знакомый-- c'est beaucoup dire (Это слишком сильно сказано (франц.) ), раза два встречал его в Брюсселе, теперь, увы, это совсем опустившийся тип. Вчера -да, кажется, вчера,-- упоминаю вашу фамилию, а он говорит: как же, я его знаю, мы даже родственники".

-- Родственники? -- удивился Лик.-- У меня почти никогда не было родственников. Как его зовут?

-- Некто Колдунов, Олег Петрович,-- кажется, Петрович? Не знаете?

-- Не может быть! -- воскликнул Лик, закрыв лицо руками. -- Представьте,-- сказал тот.

-- Не может быть,-- повторил Лик.-- Я, ведь, всегда думал... Это ужасно! Неужели вы сказали мой адрес?

-- Сказал. Но я вас понимаю. И противно, знаете, и жалко. Отовсюду вышибли, озлоблен, семья, все такое.

-- Послушайте, я вас прошу,-- вы не можете ему сказать, что я уехал, потому что это для меня ужасно!

-- Если увижу, скажу, но только... Я так, случайно, его в порту встретил,-- эх, чудесные какие там стоят яхты, вот это счастливцы, живешь на воде, куда хочешь -- плыви. Шампанское, девочки, все это отполировано... И старик причмокнул, покачивая головой. "Как это дико,-- весь вечер думал Лик.-- Гадость какая"... Неизвестно на чем основанная мысль, что Олега Колду1:ова давным-давно нет на свете, была для Лика одной из тех аксиом, которые уже не состоят на действительной службе рассудка, а сложены далеко-далеко и никогда ни в чем не участвуют, так что теперь, когда Колдунов воскрес, приходилось допустить, что две параллельные линии все-таки скрещиваются, но мучительно трудно было отделаться от старого, застрявшего в мозгу представления, словно извлечение этой одной ложной мысли могло повредить всему распорядку прочих мыслей и представлений. И он теперь никак не мог вспомнить, какие данные у него были полагать, что Колдунов погиб, и почему за эти двадцать лет так окрепла цепь каких-то неопределенных первоначальных сведений (связанных с гражданской войной?), из которых сковалась его гибель.